Михаил Римжа «Хлеб». Cтраницы из будущей книги

 
 
Моя первая страда на колхозном поле пришлась на год, когда на смену конным лобогрейкам пришли первые самоходные комбайны. Но две маломаневренные громоздкие машины не справлялись. Как и прежде выручали серпы и руки людей. 
 
В жаркие августовские дни жнецами становились не только взрослые, но и подростки. Над колосящимся колхозным полем с утра до позднего вечера пестрели легкие косынки, испещренные серыми пятнами пота белые рубашки, вылинявшие ситцевые кофточки, мелькали в воздухе пучки срезанных золотистых стеблей. К полудню из-за добела раскаленного солнца блекла небесная синева, землю палил нещадный зной. Все живое пряталось в тень. Кроме жнецов.
 
У мамы в помощниках я и сестра — отец с утра до вечера не отходил от колхозного трактора и молотилки. С серпом обращаться я умел, но на ржаное поле впервые вышел в десять лет. Накануне мама сказала: 
 
— Вячэрай ды лажыся спаць. Заўтра рана ўставаць. Пойдзеш з Маняй жаць калгаснае жыто ў Лемяшах.
 
— А можна яшчэ на вуліцы пагуляць?
 
— Можна, але разбуджу да сонца, бо выйдзем як мага раней, пакуль сцябліны не высахнуць ды не стануць жорсткімі як дрот.
 
Без слов ушел в сенцы и лег на соломенный тюфяк на широкой деревянной кровати.
 
И вот уже мама легонько трогает мое плечо:
 
— Уставай, дзіцятка!
 
Открыл глаза. В сенцах темно. Голову от подушки не оторвать. Зевая и потягиваясь, опустил босые ноги в стоящие на полу галоши, надел рубашку, брюки. Во дворе ночная сырость взбодрила. На востоке розовела тонкая полоска горизонта. Из трубы над крышей соседской хаты отчетливо кучерявился пухлый столбик серого дыма. В свежем утреннем воздухе стоял крепкий запах влажной земли, трав, навоза. Возле погреба сосредоточенно копошились куры, старательно разгребая лапами землю. Звонко и протяжно били в оцинкованные стенки ведра струйки молока — мама доила корову. 
Из-за «дрывотніка» доносился ритмичный стук по металлу — отец отбивал косу. Словно отголоски, такие же удары раздавались в других дворах. «І не спіцца людзям!» — подумал я, ополоснув лицо холодной колодезной водой и направляясь в хату. 
 
На столе уже стоял закопченный чугунок с испускающей ароматный пар картошкой, сковорода с четырьмя распластавшимися желтками куриных яиц на поджаренных тонких ломтиках соленого сала и забронзовевших кольцах репчатого лука. В широкой миске белизной отливали выпуклые пласты густой простокваши.
Мама вошла с ведром молока и сказала: 
 
— Садзіся снедаць! 
 
После завтрака обмотал ноги портянками, натянул резиновые сапоги, ватную телогрейку, положил в карман белую косынку. Мама взяла деревянную баклагу с холодной водой, а сестра — большой холщовый мешок и три торбы поменьше: одну с едой, а две пустые для сбора колосков. Обернутые тканью три остро зазубренных серпа понес я. На улице сразу присоединились к другим сельчанам. К месту оказались ватник и обувь — воздух и земля еще хранили ночную прохладу. 
 
Светлело быстро. Мы остановились перед широким ржаным полем, упирающимся в стену Малого леса. 
 
— Шукайце нашу пальку, — сказала мама.
 
От «палькі» — воткнутой бригадиром в землю выструганной тонкой деревянной пластинки с написанной фиолетовым «химическим» карандашом фамилией — до другой метров двадцать. Это и есть ширина нашей делянки длиной больше километра.
 
Над полем людское многоголосье. То тут, то там люди перекликались, проводя границы между делянками. Я снял телогрейку, положил на мешок. Повязав на голову белую косынку, принялся за работу. Жал без спешки. Наклонившись, обхватывал, насколько позволяла ладонь, пучок упругих полых стеблей, перерезал в один-два приема сантиметрах в десяти от земли, вскидывал на серп, вытягивал из сплетений лебеды, колючего осота, острого пырея, других сорняков и клал на перевясло — скрученный соломенный жгут. Так и кланялся с утра до вечера, вдыхая запах разогретой земли, свежего сока срезанных трав, пыльной стерни. Сколько поклонов было за день? Сотни? Тысячи? Кто их считал… 
 
Мама работала ловко, быстро — серп так и мелькал в ее руках. Успевала все: и жать, и вязать соломенные пояски, и связывать длинные ржаные пряди в тугие снопы, и ставить «бабки». Меня подбадривала, хвалила: «Бачыш, як чысценько зжаў. Маладзец! Толькі не спяшайся! Дойдзем да таго асоту і перапынак зробім… невялікі!» Поднимешь голову, а распушенные светло-сиреневые шарики цветущего сорняка над застывшими от безветрия колосьями не так и близко. 
 
Через много лет мама скажет: 
 
«Гляну на вас, як вы лоўка пучкі сярпамі ўскідваеце, пахвалю, а сама адвярнуся ды слезы выціраю, што з маленства вам выпала доля зведаць такую цяжкую працу… Вас жа саміх у тым жыце не было відаць!»
 
Работать мешали впивающиеся в кожу комары да привлекаемые запахом пота слепни. Кожа покрывалась зудящими волдырями. С каждым часом нарастал зной. Давно и незаметно испарилась роса, растаяла туманная дымка. Пот солеными ручейками стекал по лицу, заливал глаза, потрескавшиеся и слипшиеся губы. Во рту солоно и сухо, с трудом поворачивается ставший комковатым язык. Сколько бы ни пил нагревшейся в деревянной баклаге воды, жажда не уходила, зато обильнее становились ручейки пота, плотнее прилипала к мокрой спине холщовая рубашка. Под непросыхающей белой косынкой в грязные космы склеивались волосы. От многочисленных наклонов кружилась голова, подташнивало. Деревенела и ныла поясница. С каждым разом наклоняться становилось все труднее. От трения деревянной рукоятки серпа на правой ладони у большого пальца закраснела болезненно жгучая потертость со слупившейся кожей. Но это еще полбеды — в прошлом году у сестры серп соскочил с жестких колосьев и полоснул по колену. Залитую кровью ногу обмотали косынкой, сестру отвезли в больницу. Рана зажила, а белесый шрам остался на всю жизнь. 
 
В полдень мама ушла доить корову, а мы расстелили в узкой полоске тени от «бабки» мешок, положили сверху телогрейки, сели обедать. Ели наскоро — к возвращению мамы хотелось похвастаться немалым участком свежего жнивья. В конце дня, с трудом переставляя потяжелевшие сапоги, обошел стерню, собрал в торбу оброненные колоски. Дома ныли руки, исколотые до крови стеблями травы и шипами осота, обожженные крапивой, искусанные комарами и слепнями, с лопнувшими на ладонях мозольными пузырями. Все тело чесалось. Сбегать бы к реке искупаться, но сил нет, да и сумерки сгущались с каждой минутой. Разделся и залез ополоснуться в деревянную кадку возле колодца с согревшейся за день водой. 
 
— Садзіся, сынок, павячэрай! — сказала мама, как только зашел в хату. Какой ужин?! Поскорей бы лечь!
 
— Я толькі малака вып’ю.
 
Наскоро запив молоком пару ложек творога, лег в прохладных сенцах. Думал, усну мгновенно. Но спать не давали натруженные руки — я их и поглаживал, и разводил в стороны, и вдоль тела вытягивал, и сводил, прижимая ладонь к ладони, а тупая ноющая боль в суставах не уходила. Мама подошла и, поправляя покрывало, тихонько сказала: 
 
— Натаміўся, сынок, не ведаеш куды і ручкі пакласці… 
 
А впереди ждали еще две недели ежедневных поклонов колхозному полю.
 
В том же году отец впервые допустил меня к работе возле зерновой молотилки. Прицепленную к трактору серую громадину с металлическими колесами медленно перевозили по выбитым колеям улиц с одного конца деревни в другой. Я имел неплохое представление об устройстве машины: знал, зачем нужны битер, грохот, шасталка, чем отличается зерновое решето от мякинного и подсевного, что такое первая, вторая и третья очистка. Подводы одна за другой подвозили с поля шуршащие колосьями снопы. Разбирали «бабки» женщины, а накладывали снопы на телегу только мужчины. Умения сложить воз было мало: требовалась сила, чтобы обвязать гору скользящих вязанок длинной толстой веревкой, туго-натуго стянув за тележный короб. Непросто было вывезти по жнивью скрипучую телегу, глубоко проваливающуюся колесами в рыхлый чернозем. Лошадь с трудом тянула покачивающуюся соломенную гору, грозившую рухнуть набок в любой момент. 
 
Наверху молотилки две женщины, ловко орудуя ножами, перерезали соломенные жгуты-перевясла, распределяли рассыпавшиеся, шумящие колосьями стебли по скошенному, отполированному до блеска металлическому столу приемной камеры. Иногда бегущие вальцы транспортера захватывали и уносили в молотильный барабан большой пук — и ровный гул машины сменялся на натужный, захлебывающийся стон.
 
Подростков не допускали к работе возле движущихся механизмов. Мне доверили только подвязывать мешки к двум люкам. Закрутив потуже вокруг металлической горловины холщовую ткань, я зажимал специальный защип, поворачивал рычажок, направляя в мешок невидимый ручеек зерна. Вроде не тяжелая работа, но простоять целый день у грохочущей машины, без конца осыпающей мякиной, колючей соломой, разогретой пылью, нелегко. Нестерпимо хотелось пить, но нельзя было отвести глаз от набухающих мешков, зазеваешься — и зерно посыплется на землю. Останавливать трактор из-за твоего ротозейства не станут, но к работе больше не допустят. А это потерянные трудодни. 
 
Заполненный мешок двое мужчин туго завязывали тесемками и относили на стоящие в стороне переносные скрипучие платформенные весы. Весовщик, погоняв по безмену гирьку, записывал карандашом в мятую, замусоленную тетрадь очередные килограммы.
 
Выстроившиеся в ряд девчата с повязанными до самых глаз косынками беспрестанно отгребали солому, выплывающую взбитым потоком из пыльного квадратного жерла молотилки. К образовавшейся куче подходил юноша с лошадью, тянущей по земле поперек привязанную веревками с обоих концов длинную толстую жердь — «рубель». Став на «рубель», парень широко расставлял ноги и, держась за вожжи, прижимался к рыхлому соломенному вороху, волоком оттаскивал копну за сотню метров к десятку мужчин, длинными деревянными вилами метавших скирд. 
 
Вокруг блаженствовали смелые и жуликоватые воробьи: жировали в обилии осыпавшихся зерен, стайкой прыгали за отъезжающей копной соломы, напуганные, дружно взлетали и выстраивались в ряд на крыше старого гумна. 
 
Работа кипела до темноты, прерываясь лишь для обслуживания машин. Тогда можно было вволю напиться — к деревянной бочке с колодезной водой выстраивалась очередь. Через полчаса опять ритмично такал мотор трактора, бесконечной лентой бежал черный приводной ремень, гудела и стонала молотилка, ручейком текло зерно в большие холщовые мешки. Работу заканчивали в плотной темноте августовского вечера при неярком свете двух тракторных фар, как только ненасытный барабан проглатывал последний привезенный с поля сноп. 
 
На ночь заполненные мешки свозили в длинный бревенчатый амбар. Назавтра зерно рассыпали на раскаленную от солнца цементированную площадку. Женщины широкими лопатами беспрерывно ворошили шуршащую кучу, ведрами черпали и засыпали семена в деревянную веялку. Мальчишки-подростки, сменяя друг друга, крутили ручку металлической оси с деревянными лопастями примитивного вентилятора, выдувавшего пыль и мелкий мусор, остатки мякины. Сухое и очищенное зерно опять ссыпали в мешки и на грузовой автомашине-полуторке отвозили за 15 километров в Тимковичи на железнодорожную станцию, а оттуда «в государство», как говорил мой отец. 
 
После завершения жатвы в колхозе принялись за уборку пяти соток ячменя в собственном огороде. Опять снопы, опять «бабки» да стук в пыльном гумне цепа по шуршащим колосьям, рассыпанным на глиняном току. Молотил отец. А в тот год и я впервые взял в руки цеп. Поднимая вверх двухметровую рукоять и взмахивая круговыми движениями над головой, с силой опускал на колосья привязанное полуметровое деревянное било. Опущенное молотило часто вставало торчком, болезненно дергая руки, или вытягивалось не поперек, а вдоль распущенного снопа. Мама проверяла чуть ли не каждый обмолоченный колосок и, если оставалось хотя бы одно зернышко, прикрытое мягкими чешуйками, сурово упрекала:
 
— Што ты перыш па пустой саломе! Гето табе не гульня! Узяўса рабіць, то рабі так, каб за табой не перараблялі! 
 
…В том же году я впервые вошел внутрь деревянного ветряка. В сентябре отец получил на трудодни рожь. Записались в очередь на помол. В назначенный день загрузили мешки с зерном на телегу и отправились к трем мельницам у Загальной улицы. Привезенные домой наполовину заполненные мукой мешки занесли в хату, сложили возле печи под полатями. 
 
— Развяжыце мяшок, я набяру мукі, ды заўтра спяку свежы хлеб! — попросила мама.
 
Я развел в стороны распущенные тесемки, отвернул мешковину. Мама набрала алюминиевой миской муки, засыпала в деревянную дежу с полужидкой забродившей опарой, добавила воду, тщательно вымешала. Квашню прикрыли, поставили на «чарон» теплой печи. Тесто набухало, выпускало медленно лопающиеся пузыри и всю ночь наполняло хату специфическим кисловатым запахом. Утром выгребли из печи в широкую бадью с водой горячие, мерцающие многочисленными искорками угли, пухлую серую золу. Приготовленные кругляши теста клали на слегка посыпанную мукой деревянную лопату и отправляли на горячий под. Через пару часов готовые булки выстроились в два ряда на разостланной во всю длину стола скатерти. Мама слегка смочила водой верхние, испускающие пар корки и со словами «Дзень добры, хлябок!» прикрыла буханки чистой холщовой тканью. С десяток моих приятелей-соседей к этому времени уже сидели в рядок у стены на широкой лавке, словно те воробышки на крыше гумна, ожидая теплого ноздреватого ломтя каждому. Вначале мы отщипывали маленькими кусочками хрустящую коричневую корку и, положив в рот, смаковали будто конфету. Затем принимались за солоновато-кисловатый мякиш. Мама, сидя у стола, с умилением смотрела на нас. Перехватив ее взгляд, я сказал:
 
— Смачны хлеб!
 
— Не дзіва, сынок, бо ў ім жа твой пот і твае мазалі. 
 
С той первой моей страды прошло более полувека. Бывая на родном подворье, захожу в давно опустевшие, обветшавшие хозяйственные постройки. Вот стоит прислоненная к стене выщербленная хлебная лопата, а рядом цеп с обвисшим молотилом на гужике из некогда прочной, а теперь покорежившейся от влаги и зимних морозов сыромятной кожи. Проржавели сложенные горкой металлические формы для выпечки практически неподгоравших хлебных кирпичиков. Выбросить бы все, да рука не поднимается. Родители ведь не тронули, оставили словно память — о людях, о хлебе…
  

Добавить комментарий


При копировании или цитировании текстов активная гиперссылка обязательна. Все материалы защищены законом Республики Беларусь «Об авторском праве и смежных правах».