Однажды Чехов спросил у коллеги и приятеля, звенигородского доктора Розанова, что бы тот сделал на его месте: остался бы врачом или предпочел бы литературу? Удостоверившись, что вопрос задан серьезно, Павел Григорьевич дал ответ развернутый, откровенный: «Знаменитым врачом, Антон Павлович, вы никогда не были бы».
«Ваш бывший ученик…»
«Да и что такое “знаменитый врач”? — продолжил Розанов. — Возьмите З., О. — пока они живы и практикуют, их знает вся Москва, зато после смерти даже в своем городе их имена скоро забудутся».
Под З. и О. подразумевались знаменитейшие в своем времени (и известные в нашем) профессора Захарьин и Остроумов — университетские преподаватели Розанова и Чехова. «С другой стороны, если бы вы сделались даже не первым по рангу писателем, — говорил дальше Розанов, — Чехова, без сомнения, знала бы вся читающая Россия». Так и случилось спустя совсем немного времени после этого разговора, и иные профессора, когда-то учившие Чехова, попадая на съезды земских врачей, стремились там с ним познакомиться. Так, к примеру, случилось с профессором Эрисманом: председатель Российского гигиенического общества, человек, о котором Сеченов говорил, что до него гигиена в России существовала лишь номинально, а в его руках стала «деятельным началом против многих недочетов и язв», просил познакомить его с Чеховым, прибыв 4 мая 1894 года в Покровско-Мещерскую больничку в Серпуховском уезде, и Чехов был представлен ему со словами «ваш бывший ученик», в доказательство чего предлагалось заглянуть в подписанную Чеховым тетрадь с лекциями Эрисмана.
Так вышло, что писатель и медик рождались в Чехове одновременно, и тот самый Розанов с близкого расстояния наблюдал, как на протяжении 1880-х боролись в нем «два состояния, две сферы». Он не мог не указать товарищу на очевидность будущего успеха в литературе, но не мог спустя время, уже в воспоминаниях, не подчеркнуть и другую очевидность — то, какое колоссальное влияние оказывает медицинское образование на своих «адептов». Дает оно «столько положительных и ценных знаний и навыков, что литературный успех не в состоянии окончательно затмить в медике его второй натуры».
За двумя зайцами
Есть у Антона Павловича рассказ с названием-поговоркой: «За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь». Написал он его в 1880 году, когда был студентом первого курса медицинского факультета Московского университета и только пробовал перо. А в 1888-м он, уже опытный врач и известный писатель, в письме к издателю Алексею Суворину, советовавшему не гнаться за двумя зайцами (а это означало сосредоточиться на писательстве и отказаться от медицины), недоумевает: почему это нельзя за двумя зайцами гнаться? «Были бы гончие, а гнаться можно», — пишет он. И добавляет, что и чувствует себя бодрее, и собой довольнее, когда сознает, что у него два дела, а не одно.
«Не будь у меня медицины, то я свой досуг и свои лишние мысли едва ли отдавал бы литературе. Во мне нет дисциплины», — признавался классик.
С последним предложением рисуется картинка из его гимназического прошлого: у двери с круглым окошком, ведущей в класс, стоит невысокий мальчик, лицом и телом напоминающий булочку. На синем мундирчике у него следы мела, пуговичка на животе отстегнулась. Стоит, ухмыляется. Скоро в класс ворвется гроза в облике учителя арифметики, и надо бы вольнодумную фразочку по его адресу с черной доски стереть. Мальчик-булочка подходит вразвалку к доске, влажной губкой стирает написанное, но ухмылочка остается.
Потом эта ухмылочка превратится в «добродушную юношескую улыбку», упитанный мальчик станет застенчивым стройным молодым человеком выше среднего роста, пухлое личико преобразится в красивое интеллигентное лицо с умеренно высоким лбом, правильным носом, светло-карими глазами, прямыми бровями, усами, в которых «пушок переходит в перья», и бородкой «с ограниченной нежной растительностью».
Но никуда не денется озорство, оно лишь сменит форму своего проявления. И имя.
От Чехони до Чехонте
У деда Антона Чехова была фамилия Чех. Он был крепостным, но поставил себе цель выкупиться на волю. И выкупился, собрав необходимую сумму. Интересно, что крепостным Егор Чех был у помещика Черткова — отца того Черткова, который организовал с Львом Толстым издательство «Посредник». Если в этом можно видеть знак, указующий на писательскую славу потомка, то вот вам еще один такой знак — связанный с книгами: своего старшего сына Егор Чех отдал учиться на переплетчика, и тот стал лучшим мастером в своем деле. Звали переплетчика Михаил, но был он уже не Чех, хотя и не Чехов. Его фамилия Чохов. Однажды он подарил отцу красивую, сложно исполненную шкатулку. Антон Чехов очень дорожил этой семейной памяткой, изготовленной дядей.
Антона в школе дразнили, как это бывает во всех школах во все времена, но называли не Булкой, хотя это ему очень пошло бы, а Бомбой. И еще Головастиком. Не за ум, а за то, что голова была какая-то слишком крупная. Про ум же и успехи в учебе надо здесь привести то, что сказано в аттестате по окончании Таганрогской гимназии:«Поведение его было вообще отличное, исправность в посещении и приготовлении уроков, а также в исполнении письменных работ весьма хорошая, прилежание очень хорошее и любознательность по всем предметам одинаковая». Правда, ниже следует, что не такая уж одинаковая: в законе Божием, географии и немецком языке Чехов преуспел на 5, в русском языке и словесности, логике и истории — на 4, в латинском, греческом, математике, физике и географии — на 3.
Помимо Бомбы и Головастика было у Чехова еще одно прозвище — от фамилии: его называли Чехонью — как местную рыбу. И это еще не все: преподаватель закона Божия, батюшка, у которого Чехов учился на отлично (это вообще был его любимый предмет), протоиерей Покровский всем ученикам дал «особые прозвища», которыми они именовались на его уроках. Зачем ему это было надо — поди спроси, но в случае с Чеховым такое обстоятельство оказалось полезным.
Как известно, он так и подписывал свои произведения — Антоша Чехонте — вероятно, в память о любимом учителе любимого предмета. Подписывал так, потому что настоящую фамилию берег для себя как врача: «Я подумывал кое-что напечатать в медицинских журналах и хотел оставить фамилию для серьезных статей».
«Пф-тук» вместо «тук-тук»
Не вышло у него ни фамилию уберечь от литературы — редакция «Нового времени» телеграммой просила у него разрешения поставить под рассказом фамилию, а не псевдоним, — ни с написанием серьезных статей, как и вообще с медицинской наукой — диссертацию на тему «Врачебное дело в России» он начал, но не закончил, а «Остров Сахалин», который считал исследованием, в числе прочего и медицинским, в зачет диссертации принять отказался педантичный профессор Клейн. На это предложение, озвученное коллегой, он, декан медицинского факультета, ничего не сказал, а подошел к окну и, стоя спиной к коллеге, стал барабанить пальцами по стеклу. Чехов засмеялся, когда ему описали эту сцену, хотя было ему не смешно.
Он жалел, что не может, не имея ученой степени, преподавать, было у него свое видение преподавания «частной патологии и терапии», он буквально грезил тем, как рассказывает студентам, что они должны «понимать страдания больных», вживаться в них… И кто знает, может быть, подобно методу Станиславского в актерской профессии, существовал бы метод Чехова в искусстве преподавания медицины.
«Я выслушивал Левитана: дело плохо. Сердце у него не стучит, а дует. Вместо звука тук-тук слышится пф-тук. Это называется в медицине — шум с первым временем».
«Ваша болезнь относится к разряду тех, которые проходят с возрастом. Чахнуть, киснуть и недомогать перестанете еще не скоро; пока не произведут вас в статские советники и не дадут вам Владимира на шею, не ждите облегчения»…
Лекарский паспорт
«Завтра у меня последний экзамен, а послезавтра моя особа будет изображать то, что толпа величает доктором», — сообщает Чехов издателю Лейкину, своему «крестному батьке» в литературе, «человеку добродушному и безвредному». «Доктор» ему с непривычки режет ухо, а родителям приятно — они, «видевшие доселе в эскулапах нечто надменно суровое, официальное, без доклада не впускающее и пятирублевки берущее», не верят своим глазам: доподлинно ли их сын сделался доктором или это мираж и он самозванец. «Заказываю вывеску “доктор” с указующим перстом не столько для врачебной практики, сколько для устрашения дворников, почтальонов и портного», — острит выпускник, отличительной чертой которого современники называют постоянную веселость и неистощимую способность уморительно шутить. В юмористические журналы он посылал свои «мелкие блестки, требующие на прочтение минуты и дающие мимолетную улыбку».
Вот вам медицинские примеры таких «блесток»: «Медицина учит, что холостяки обыкновенно умирают сумасшедшими, женатые же умирают, не успев сойти с ума», «Нам передают за достоверное, что на днях в одной из лечебниц имел место следующий прискорбный случай. Известный хирург М., ампутируя обе ноги у железнодорожного стрелочника, по рассеянности одну ногу отрезал у себя, а другую — у помогавшего ему фельдшера».
В письмах к коллегам Чехов тоже озорничает. Упомянутому доктору Розанову пишет: «…препровождаю госпожу Маркову для медицинского освидетельствования ее сосудистой системы, преимущественно сердца, в котором, как она мне заявила, запечатлелся ваш образ. Сей образ прошу наспиртовать и прислать мне. Хирург патологии: А. Чехов».
Но шутки Чехова о себе самом как о докторе — не столько от чувства юмора, сколько от долгожданного счастья осознания себя настоящим врачом. Да и табличка эта — понятно, что не только не для «устрашения дворников», но и не для «врачебной практики», а исключительно ради того, чтобы в это счастье — «я доктор» — поверить.
Какие еще у доктора внешние признаки? Все их надо непременно собрать. «Доктор с озабоченным лицом, подающий надежду на кризис; часто имеет палку с набалдашником и лысину», «где доктор, там ревматизм от трудов праведных, мигрень, воспаление мозга, уход за раненным на дуэли и неизбежный совет ехать на воды». Все это — длинные синонимы выражения: «Ущипните меня».
«Живу с апломбом, так как ощущаю в своем кармане лекарский паспорт», — оценивает он свое настроение, только-только став врачом. И перечисляет выгоды первого места работы: «Грибы, рыбная ловля и земская больница».
«Умею врачевать и не верю себе, что умею», — радуется 24-летний Чехов.
Посвященный в тайны эскулапии
«Был один уморительный номер в артистическом репертуаре Чехова, — вспоминал один из друзей его детства. — В несколько минут он изменял свой вид и превращался в зубного врача, сосредоточенно раскладывающего на столе свои зубоврачебные инструменты. В это время в передней раздавался слезливый стон, и в комнате появлялся старший брат Александр с подвязанной щекой. Он немилосердно вопил от якобы нестерпимой зубной боли. Антон с пресерьезным видом успокаивал пациента, брал в руки щипцы для углей, совал в рот Александру и… начиналась «хирургия», от которой присутствовавшие покатывались со смеха. Но вот венец всего. Наука торжествует! Антон вытаскивает щипцами изо рта ревущего благим матом «пациента» огромный «больной зуб» (пробку) и показывает его публике».
Игры кончились. Началась реальность.
«Многоуважаемая Евгения Михайловна, у вашего работника такого рода повреждение, что необходимо отправить его в больницу — сегодня же», «Милый Николай Иванович, подательница сего нищая Лукерья Куприянова (по мужу Ермолаева) желает лечь в больницу. Нельзя ли положить ее у вас?», «Многоуважаемый Иван Митрофанович, послал вам план школы, которую будут строить в Новоселках. Пожалуйста, возможно скорее дайте ему движение», «Вчера было заседание комиссии: решали, где быть новому медицинскому пункту», «У нас перепись. Выдали счетчикам отвратительные чернильницы, отвратительные аляповатые знаки, похожие на ярлыки пивного завода, и портфели, в которые не лезут переписные листы, — и впечатление такое, будто сабля не лезет в ножны. Срам. С утра хожу по избам, с непривычки стукаюсь головой о притолоки, и как нарочно голова трещит адски; и мигрень, и инфлуэнца».
«Следить за большой медицинской наукой А. П., конечно, было некогда, — вспоминает доктор Григорий Россолимо (тот, кто предлагал профессору Клейну присвоить Чехову ученую степень за «Остров Сахалин»), — хотя он старался черпать сведения о движении науки из общемедицинских периодических журналов». На самом деле доктор Чехов не только черпал сведения из медицинских журналов, но и сам их организовывал. «“Хирургия” разрешена, начинаем издавать, — пишет он издателю Суворину. — Будьте добры, окажите услугу — велите напечатать прилагаемое объявление на первой странице и записать в мой счет. Журнал будет очень хороший, и сие объявление не может принести ничего, кроме осязательной существенной пользы». И снова шутит: «Ведь большая польза, если людям режут ноги». И делится с издателем новостью из медицинского мира: «Найдено средство от рака. Вот уже почти год, как с легкой руки русского врача Денисенко пробуют сок чистотела, или бородавника (chelidonium), и приходится теперь читать о поразительных результатах. Рак — болезнь тяжкая, невыносимая, смерть от него — страдальческая; можете же судить, как человеку, посвященному в тайны эскулапии, приятно читать об этих результатах». Чехов не знал, что способ доктора Денисенко обсуждался в Обществе русских врачей в Петербурге и большинство выступавших отозвались о нем негативно, к тому же в процессе обсуждения выяснилось, что он не новый — применялся еще в древности, и что, как сказал Склифосовский, опасно спешить с заключением.
Лечиться скучно
«Один глаз у меня дальнозоркий, другой близорукий, — писал Чехов Суворину. — Правый в прошлом году едва не погиб; была невралгия, осложненная сыпью на роговице, и теперь остался легкий парез аккомодации и боль. Получил приказ лечиться электричеством, мышьяком и морем».
Да, доктор Чехов, если судить по его письмам, был исключительно примерный пациент. И как пациент он не меньший юморист, чем таковой в качестве доктора и писателя.
«У меня стали часто повторяться головные боли с мерцанием в глазах. Болезнь эта называется так: мерцающая скотома. Не скотина, а скотома», — поясняет Суворину.
«У меня подгуляли легкие. 20 марта я поехал в Петербург, но на пути у меня началось кровохарканье, эскулапы заарестовали меня в Москве, отправили в клиники и определили у меня верхушечный процесс», — пишет он в 1897 году Павлу Иорданову, таганрогскому градоначальнику, тоже врачу.
«Доктора заарестовали меня и засадили в темницу, сиречь в клиники. Если случится быть в Москве, то навестите болящего. Ко мне никого не пускают, но вас пустят, если вы будете настаивать и покажете записку, которую при сем посылаю», — сообщает учителю той самой школы в Новоселках, уже построенной.
«Дорогой Михаил Осипович, — пишет публицисту Меньшикову, — молоко с овсом рекомендуется почти во всех учебниках, и я сам иногда прописываю его своим пациентам. Это недурное питательное, утучняющее средство, и дают его легочным больным, когда нет кумыса или кефира. Для меня лично оно непригодно, потому что я не переношу молока. К тому же у меня хороший аппетит и питание не расстроено, а при таких условиях всякая обыкновенная пища, привычная и удобоваримая, так же питательна, как и молоко с овсом, — это во-первых; во-вторых, лечиться скучно, и мысль, что в таком-то часу я должен выпить столько-то молока, постоянно бы меня раздражала и угнетала. Болезнь моя выражается только тем, что я кашляю по утрам и злюсь».
Доктор Россолимо называет отношение Чехова к своей болезни «удивительно характерным». «Как известно, он более десяти лет страдал туберкулезом легких, позднее поразившим и его кишечник; известно также, что туберкулезные больные крайне оптимистически относятся к своей болезни, то игнорируя симптомы ее, то стараясь объяснить явление чем-либо иным, но не туберкулезом, и нередко даже накануне смерти считают себя совершенно здоровыми, — констатирует Россолимо. — Чехов, образованный врач, крайне чуткий человек, обладавший способностью глубокого анализа и самоанализа, хотя не отрицал существования болезни, но относился к ней крайне легкомысленно, чтобы не сказать больше». Россолимо буквально жалуется на коллегу: «…за две недели до смерти, по приезде в Баденвейлер, он прислал мне открытку, в которой писал: “Я уже выздоровел, осталась только одышка и сильная, вероятно неизлечимая, лень”».